 |
Как полагалось, приходил в восторг от Боттичелли в галерее Уффици и по крайней своей молодости пренебрежительно отворачивался от того, чего мой кумир и наставник не одобрял...
Уильям Сомерсет Моэм (William Somerset Maugham)
«Узорный покров»
Обнаружив, что вытянутые передние ноги Кловер представляют собой нечто вроде защитной стенки, утята попрыгали в это убежище и сразу же погрузились в сон. Наконец в амбар, хр..
Джордж Оруэлл (George Orwell)
«Скотный двор»
Их имена выдавали скрытое пристрастие родителей к романтике, а имена родителей, в свою очередь, свидетельствовали о том, что эта страсть оказалась наследственной...
Марк Твен (Mark Twain)
«Наследство в тридцать тысяч долларов»
Смотрите также:
Ю.Л.Рознатовская...но сердце нашло дорогу и цель..
Алан Маршалл – предтеча постинтеллектуализма.Лев Пирогов
Б. Полевой.Об Алане Маршалле и его книге
Вы читаете «Статьи», страница 5 (прочитано 100%)
«В сердце моем», закладка на странице 10 (прочитано 5%)
«Из сборника Австралия Алана Маршалла», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из сборника Как ты там, Энди», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из сборника Короткие рассказы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из сборника Расскажи про индюка, Джо», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Мы такие же люди», закладка на странице 10 (прочитано 7%)
Можно сказать, что
между нами, калеками, во всем мире возникают особые отношения солидарности,
официально не оформленный клуб, товарищество. Это отношение основано на
глубоком знании и переживании другого. Я знаю, что, когда человек на
костылях смотрит на улицу, он видит каждую малую возвышенность, каждую ямку,
он видит, какое это расстояние, какие трудности встретятся на, казалось бы,
ровном тротуаре или мостовой. Например, для меня - человека на костылях -
пройти 100 ярдов - это огромное расстояние.
В западном мире калеки - это меньшинство, к которому относятся с
некоторым пренебрежением и с опаской. Крепкому, здоровому человеку на Западе
смотреть на калеку неприятно: он представляет себя на костылях, и ему
делается страшно. Калеки, которых я встречал на Западе, - это обычно очень
одинокие люди. Им нужно бороться за то, чтобы иметь друзей.
И вот я в Братске у Бориса Гайнуллина. Он встречает меня в
кресле-коляске и приглашает пройти к столу. По его лицу, по широкой улыбке,
по выражению его глаз я понял, что этот человек нашел свое место в обществе,
он часть этого общества, неотъемлемая его часть. Я подумал: какой духовной
силой должен был обладать этот человек, чтобы так мужественно принять то,
что с ним случилось!
После того, как я поговорил с Гайнуллиным, я понял, что это не только
его качество, это - качество общества, в котором он живет. Когда он лишился
возможности ходить, для его друзей это было так же, как будто они сами
претерпели это несчастье. Поэтому огромное бремя, которое должно было пасть
на его плечи, пало на плечи сотен, тысяч, миллионов других людей. Для
Гайнуллина, человека советского общества, не было ничего удивительного в
том, что его друзья и товарищи, все общество относятся к нему так же, как и
прежде.
Я сказал ему: "Ты счастливый человек". И он меня понял.
Гайнуллин начал жизнь молодым, сильным и красивым, он был бригадиром
лучшей бригады, он чудесно работал, получал от этого радость, это была
чудесная жизнь.
Это прошлая жизнь. Она кончилась. Теперь он начинает новую жизнь, не
менее замечательную. Сейчас он много читает, учится и хочет стать писателем.
У него еще больше друзей, и он не представляет себе, что такое одиночество.
Я хотел бы закончить свой рассказ небольшим эпизодом, который для меня
олицетворяет Советский Союз.
В аэропорту в Москве я видел мать, которая вместе с маленькой дочкой
ждала самолета. Для меня эта мать символизировала матерей всего мира. Она с
любовью смотрела на свою дочку, которая вела себя, как все дети, довольно
беспокойно, шалила, бегала вокруг матери. А потом девочка стала петь.
Подняла глаза к небу, ясным, чистым голоском она запела, как малиновка:
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо...
"Огонек" Э 34, 1964.
Тем временем:
... "Виндзор" построен в 1910 году, и его белый фасад
напоминает пирожное-безе, так же, как фасады "Рула" или "Негреско" в
Ницце. "Эрмитаж", цвета охры, мрачнее и величественнее. Он как
брат-близнец похож на отель "Руаяль" в Довиле. Неужели там теперь
действительно сдают квартиры внаем? Ни одно окно не освещено. Нужно
набраться смелости и, миновав темный вестибюль, обойти весь дом, чтобы
наконец убедиться в том, что здесь никто не живет.
"Альгамбру" снесли. От окружавших ее садов не осталось и следа. Здесь
определенно собирались построить гостиницу в новом вкусе. Мгновенно
вспоминаю: летом сады вокруг "Эрмитажа", "Виндзора" и "Альгамбры" были
словно Потерянный Рай или Земля Обетованная, какими мы их себе
представляем. Но в каком же из них цвело столько георгинов под
балюстрадой, облокотившись на которую мы смотрели вниз, на озеро? Неважно.
Мы последними застали те времена.
Поздний зимний вечер. По ту сторону озера едва различимые огни
Швейцарии. От пышной растительности бульвара Карабасель осталось несколько
сухих деревьев и чахлый кустарник. "Виндзор" и "Эрмитаж" стоят черные,
будто обгорелые. Великолепный курорт с разноязыкой толпой превратился в
обычный городишко такого-то департамента отдаленной французской провинции.
Нотариус и супрефект играют в бридж в пустом казино. С ними вместе играют
мадам Пиго, владелица парикмахерской, сорокалетняя блондинка, благоухающая
духами "Шокинг", Фурнье-младший, чье семейство имеет три трикотажные
фабрики в Фаверже, и Сервоз, владелец фармацевтических лабораторий в
Шамбери, великолепный игрок в гольф. Ходят слухи, что мадам Сервоз, жгучая
брюнетка в отличие от мадам Пиго, томной блондинки, все катается на своем
BMW в Женеву и обратно. Она охотница до молодых людей, и ее не раз видели
вместе с Пемпином Лаворелем. Можно привести еще тысячу таких же пошлых и
скучных подробностей из повседневной жизни городка, потому что люди и
нравы совершенно не переменились за эти двенадцать лет...
ресурс http://www.alanmarshall.ru/
